Метки





В былинах нередко говорится, что Илья Муромец — сын крестьянина или что он — казак. Глава исторической школы русских эпосоведов Всеволод Миллер в ряде своих трудов доказывал, что крестьянином главный герой русского эпоса становился уже в тот период, когда бытование былин сосредоточилось в крестьянской среде, а казаком — в Смутное время, в связи с активизацией тогда казачества. В записанных текстах былин встречаются только отзвуки прежних представлений о высоком общественном положении Ильи, на что справедливо обращал внимание В. Ф. Миллер.
Вместе с тем характерно, что образы двух других особенно популярных эпических героев — Добрыни и Алеши — при бытовании былин в крестьянской среде подобных изменений не претерпели: Добрыня остался родственником былинного князя Владимира, соответственно тому, каковым был исторический Добрыня по отношению к историческому князю Владимиру Святославичу; Алеша остался сыном клирика, соответственно тому, каковым был фигурирующий в летописях «храбр» Александр Попович. Деятельность исторических лиц, послуживших прототипами этих богатырей, согласно показаниям летописей, может быть отнесена к X—XIII столетиям. За шесть веков устной передачи посвященных им былин до первых научных записей симпатии крестьянских сказителей не успели превратить в крестьян никого из богатырей, соотносимых с представителями иных слоев населения Киевской Руси.
Естественно полагать, что преображение характеристик гораздо более древнего богатыря Ильи явилось результатом слияния прежнего эпического образа с образом одноименного фольклорного персонажа более позднего происхождения. К уяснению этого отчасти был близок уже Ф. И. Буслаев. Но вплотную подошел позднее В. Ф. Миллер. Он указывал на необходимость различать в дошедших до собирателей былинах «северо-западного Илью, получившего силу от Святогора, от северо-восточного муромского крестьянина-сидня, исцеленного каликами и получившего силу от чудесного питья». Напомнив об Илье Русском в поэме об Ортните и о ярле Илье в Тидрексаге, ученый отождествляет именно с этим эпическим образом былинного Илью, обязанного силой древнему Святогору (предание о котором «сложилось в северо-западной полосе России, в пределах псковских и Чудского озера»). Резюмируя,
B. Ф. Миллер пишет: «.Этот Илья не муромский мужик, а Илья западный, потомок того, которого имя попало в немецкую поэму и скандинавскую сагу».
«Потомком» древнего Ильи Русского в дошедших до собирателей фольклора былинах стал богатырь Илья Муромец, прозвание свое получив от повлиявшего на эволюцию былинного образа позднейшего персонажа — муромского крестьянина Ильи. Воинские подвиги его прототипа летописцами не были отмечены, но благочестивая кончина преподобного Ильи Муромца (при отсутствии, однако. Жития) засвидетельствована церковью.
Следует отметить в данной связи обстоятельство более существенное: очевидную неполноту соответствий между былинным историческим самосознанием и исторической реальностью времен Владимира Святого и Владимира Мономаха (признававшихся, впрочем, справедливо двумя прототипами былинного князя Владимира). Наличие, бесспорно, позднейших слоев в некоторых былинных характеристиках взаимоотношений эпического главы Русской земли с его окружением, давно указанное и объясненное исследователями, далеко не исчерпывает сути противоречия. Оно состоит не столько в эпизодических, явно наносных отзвуках реалий московского самодержавия, сколько в чертах, так сказать, противоположных, но пронизывающих, напротив, самую основу былинных повествований. Это патриархальный «демократизм» княжеской власти и архаичность социального уклада в эпосе — слишком недостаточно соответствующие тому, что нам известно о Киевской Руси (на что уже не раз обращалось внимание в науке).
Объяснение фундаментальных черт любого исторического эпоса следует искать в реалиях эпохи, которой обязан был этот эпос своим возникновением и, соответственно, формированием основополагающих признаков. В древнерусском эпосе они восходят не к времени Владимира Святославича, а к общественным отношениям (и историческим ситуациям) гораздо более ранним.
Сущность условий, наиболее благоприятных вообще для возникновения народного эпоса, была охарактеризована А. Н. Веселовским в теоретических обобщениях, осуществленных в 1880-х гг., но только теперь наконец опубликованных. Такие условия Веселовский определял как «выход в историю»: это «большие народные военные движения, новые оседлости, новые политические сложения». В качестве примеров он назвал Троянскую войну, переселение народов, борьбу с сарацинами, отобразившуюся в эпосе старофранцузском. Не останавливаясь в данной связи подробно на русских былинах, Веселовский упоминает очевидность того, что «борьба с татарами заслонила собой другую, более древнюю, лежавшую в основе древнейшего эпоса».
Более древняя борьба, по масштабам и напряжению своему сопоставимая с борьбой против Золотой Орды, — это едва ли отражение половецких набегов при Владимире Мономахе, печенежских — при Владимире Святом, едва ли отпор притязаниям хазарских каганов при его предшественниках или предпринимавшиеся ими успешные и неуспешные заморские и зарубежные походы. Все это, конечно, должно было влиять на древнерусский героический эпос, и нетрудно указать в дошедших былинах отголоски упомянутых исторических ситуаций.
<...>
Память об эпохе великого переселения народов, смутно и фрагментарно сохраненная преданием, которое бьшо знакомо русскому человеку начала XVI в., вряд ли не получала трансформированного отображения и в устном героическом эпосе, бытовавшем тогда в пределах Новгородской земли.
Так как формирование основного ядра древнерусского эпоса происходило, очевидно, за несколько веков до эпохи Владимира Святого, следует признать обязанные ей исторические реминисценции в принципе такого же рода вторичными привнесениями, каковы обязанные уже ХШ—XVI вв. устойчивое наименование исторических противников Руси татарами, нередкое в былинах название Куликова поля, имена вражеских предводителей Батыя, Мамая и т. п. Но дело не только в именах и географических реалиях. Сами сюжеты основных былин об отпоре вражеским нашествиям — в том виде, в каком они дошли до собирателей фольклора, — предстают как отзвуки достаточно известных событий ХШ—XV вв., но вместе с тем — как переработки произведений более ранних.
Стабильные категории народного самосознания, естественно, отображались в наиболее устойчивых, типовых сюжетах эпических песен. Привязка такого сюжета к позднейшему историческому факту, сопровождавшаяся введением в предшествовавший текст соотносимых именно с данным событием повествовательных мотивов, наиболее ощутима в былинных именах. Однако замена их в подобных случаях происходила, по-видимому, относительно редко: вводились новые герои, но маркированные образы наиболее привычных и особенно любимых персонажей в эпосе оставались.
Сага о Тидреке Бернском и поэма «Ортнит» — а говоря точнее, те устные эпические произведения, которые ими отражены, — как бы передают два периода эпической «биографии» Ильи. Ранние свои подвиги Илья совершает, будучи «ярлом» при «конунге» Северной Руси Владимире Всеславиче и отражая натиски гуннов. В дошедших до нас былинах с первым периодом условно можно сопоставить те сюжеты их, где Илья Муромец служит киевскому князю Владимиру, обороняя Русскую землю — главным образом от татарских нашествий.
Второй период предстает в поэме «Ортнит». Покинув Русь, Илья совершает подвиги, помогая своему родственнику за ее рубежами — вооруженным истреблением язычников. В дошедших былинах не сохранилось прямой соотнесенности Ильи и Волха, который Веселовским убедительно отождествлен с Ортнитом. Но несколько былинных сюжетов посвящены аналогичного рода подвигам Ильи, совершаемым вдали от Русской земли.
Можно по-разному оценивать степень переработки в Тидрексаге ее немецких устных источников, но было бы, конечно, неправомерно возводить к плодам этой переработки все сведения о Руси и русских персонажах. Столь же неоправданно возводить эти сведения к плодам восприятия носителями немецкой устной традиции впечатлений от фактов славяно-германских отношений в период, непосредственно предшествовавший написанию Тидрексаги. То и другое, разумеется, должно было отобразиться в ее дошедших текстах, и вообще невозможно допустить, чтобы она оказалась свободна от подобных воздействий — не только в деталях и способе изложения, но и в восприятии его исторической канвы. Закономерности устного бытования исторических сведений на протяжении нескольких столетий, несомненно, должны были проявиться в существенных деформациях содержания первоначальных отображений борьбы гуннов против Руси. Но невозможно оспаривать само существование исторической основы, как невозможно игнорировать мнения лингвистов и археологов относительно существования в тот период не только славян, но и собственно Руси. В этом убеждает совокупность данных, добытых исследованиями последних десятилетий.
Фигурирующие в Тидрексаге города Русской земли это прежде всего «Holmgard», Полоцк и Смоленск. Все их упоминания сагой были в науке тщательно фиксированы и снабжены историческими справками еще около полувека назад. Теперь издана сводная работа Т. Н. Джаксон, основанная на совокупности древнескандинавских источников, где много места уделено Полоцку; но не обойден вниманием и Смоленск.
В реальное существование тогда на Руси городов, снабженных каменными стенами и башнями, о которых не раз говорит сага (характеризуя в особенности Полоцк), поверить, конечно, так же трудно, как и в то, что мнимая победа над русскими под Смоленском была одержана благодаря решающей помощи Аттиле со стороны Тидрека, исторический прототип которого на самом деле родился в год смерти Аттилы. Но, согласно данным археологии, не собственно города, а протогородские поселения могли уже в то время существовать на месте нынешних городов или в некотором отдалении от них. Смоленск засвидетельствован археологически только с IX столетия. Хотя вопрос о местоположении первоначального города давно является предметом дискуссии, причем высказывалось мнение, что его «ранние культурные напластования могли быть уничтожены», это все же не относится ко времени ранее IX в.
Однако Полоцк, который, согласно Тидрексаге, был полностью разрушен гуннами, стоит на месте древнего городища, нижний культурный слой которого датируется либо «второй половиной I тысячелетия до н. э.—рубежом н. э.», либо — «первой половиной I тыс. и. э.».
Судя по изложению Тидрексаги, центром Руси ее составители считали, вне сомнения, «Holmgard». Рассказывая о неприятельском вторжении в пределы Русской земли еще при Владимировом отце (называемом здесь Гертнитом), сага говорит, что вражеский предводитель «въехал в Хольмгард, который был главным над городами конунга Гертнита». Из Хольмгарда осуществляет и свой ответный поход русский «конунг»: он «снарядился в поход из Хольмгарда и направился к северу по пути к земле вилькинов». Главным городом Руси Хольмгард остается и при Владимире, когда тот воюет против гуннов. Согласно изложению саги, «Владимир, конунг Хольмгардский <...> пришел в землю гуннов и производит опустошение с огромным войском».
Маловразумительно беглое упоминание только в одном из двух ранних списков этой саги Киева (который, согласно киевскому Синопсису, был основан в 430 г., а согласно выводам украинских археологов, лишь после середины V в, как поселение реально существовал). Но в саге говорится подробно о военных действиях гуннов против Северной Руси. Именно там, судя по эпическим повествованиям саги о Тидреке Бернском, находилась в V в. основная часть владений русских «конунгов». С этим согласуется соответствующая часть текста Иоакимовской летописи: о древнем князе Владимире, о его предках и его потомках здесь говорится в контексте географических реалий Северной Руси и Прибалтики, но не Киевщины.
Названия русских городов сага, записанная в Норвегии в XIII столетии, передала, естественно, в соответствии со скандинавской средневековой терминологической традицией. Термин «Holmgardr» использовался не как специальное название именно Новгорода, или всхолмленной части его Славенского конца, или Городища, а являлся просто «обозначением столицы Северной Руси». В период, когда составлялась на основе немецких устных источников письменная Сага о Тидреке Бернском, Хольмгард, конечно, ассоциировался у скандинавов с Новгородом. Но в каком месте за семь веков до того находился центр Северной Руси в период ее противостояния гуннам, предстоит еще выяснить археологам.
Как обнаруживается, задача эта осуществима. На проходивших в Великом Новгороде в 2006 и 2007 гг. конференциях археологов прозвучали доклады о предварительных результатах начатых еще в 2004 г. раскопок в Восточном Приильменье. Там около середины I тыс. н. э. было укрепленное поселение, возникшее значительно ранее. Оно оказалось оставлено жителями в связи с военными событиями. А в VI в. на его месте вновь создаются более мощные укрепления в технике, характерной и для славянских городищ Центральной Европы. Это укрепленное поселение просуществовало до конца IX или начала X в., когда погибло при пожаре и больше не возобновлялось.
Хорошо известны исторические примеры позднейшего возобновления на ином месте городов после вражеских нашествий. Вторично возникла Рязань на основе Переяславля-Рязанского, причем территория древней Рязани после ее разрушения татарами осталась незаселенной. По археологическим данным, Полоцк еще и в X в. «был разрушен и сожжен», после чего полоцкие князья «возвели новую крепость на более удобном месте, в устье р. Полоты». В период нашествий гуннов центр Северной Руси (и не только он) мог не один раз менять свое местоположение. То, что нашли археологи в Восточном Приильменье, это, как можно думать, следы одного из многих тогдашних поселений будущей Новгородской земли. Но поиски их весьма затруднены тем, что в V в., очевидно, еще не сооружались высокие насыпи для возведения городских стен, подобные валам, указывающим до сих пор местоположение Старой Рязани.
Письменные скандинавские источники начали появляться гораздо позднее, поэтому дополнить данные археологии они могут только тем, что фиксируют бытие русских городов, существовавших в X в. и в последующее время. Но немецкие устные источники, использованные в Тидрексаге, отображали традицию, которая так или иначе восходила к произведениям, использовавшим припоминания о событиях V в., о действовавших в этом столетии исторических персонажах, о тогдашних географических реалиях.

С. Н. Азбелев
УСТНАЯ ИСТОРИЯ В ПАМЯТНИКАХ НОВГОРОДА И НОВГОРОДСКОЙ ЗЕМЛИ

Начало: Эпическая предыстория новгородской земли

Продолжение: Эпическая предыстория новгородской земли (4)